Хроники воплощения. Хроника первая

1.

Известие пришло поздно вечером. Она не сразу поняла о ком идет речь. Но постепенно, слой за слоем в памяти прорисовался образ этого человека, уже тогда, в ее детстве, глубокого старика, которого что-то связывало с ее бабушкой. Бабушки уже давно не было в живых, месяц назад ушла и мать и она, наконец-то, осталась одна. Это было долгожданное одиночество, наступление которого не могло омрачить даже то, что оно было оплачено уходом горячо любимого человека. К слову сказать, мать покинула ее уже давно, оставив свою тень – бездумное беспомощное тело, как некий форпост служения дочернему долгу. Но и этот долг был выполнен, и она осталась одна и свободна.

И тут это письмо. В нем сообщалось о смерти старика и о завещанной ей квартире.

Кем являлся старик для бабушки, она не знала. В памяти сохранились лишь смутные воспоминания его приездов к ним, ощущение щекотания в желудке от звука его низкого голоса, и легкой тревоги от странного запаха его рук. Именно этот запах сохранился в памяти ярче всего. Вспоминая старика, она, прежде всего, почувствовала его. Запах звучал как послание, даже подумалось, что будь она собакой, поняла бы что-то важное из того, что ускользало от человеческого сознания.

Было совершенно непонятно, почему старик оставил свою квартиру именно ей. Однако это произошло как раз в тот момент, когда ее стремление поскорее исчезнуть, раствориться в памяти всех кто ее знал, достигло своего апогея. Так что она, не задумываясь о причинах такого подарка, просто ухватилась за протянутую судьбой ниточку возможности, готовая как можно скорее покинуть город, в котором прожила всю свою жизнь.

Квартира старика находилась в старом кирпичном доме. Дом был странным, похожим на большой многослойный торт, разукрашенный разными башенками, вишенками и прочими архитектурными изысками. Лесенка, ведущая в ее крохотную квартирку на второй этаж, вырастала прямо из наружной стены дома, делая вход в ее жилище обособленным от квартир прочих жильцов. Ей это сразу понравилось. Переезд не добавил ей желания обрастать новыми человеческими связями. Она по-прежнему дорожила своим одиночеством, пестуя его как долгожданное дитя.

С упоением занимаясь обустройством своего нового жилища, она творила его под себя, подобно Творцу, создающему Вселенную, которую он намеревается заселить давно задуманными, но пока еще не нашедшими своего места в мироздании, существами. Каждое действие, каждая мысль была Актом Воплощения. Она наконец-то была отпущена на волю. Отсутствие необходимости соизмерять себя с чьими-то требованиями и ожиданиями, наполняло ее жизнь таким счастьем и осмысленностью, каких она не чувствовала ранее никогда.

Пространство квартирки было невелико, но, благодаря все той же затейливой архитектуре, позволяло лепить себя самым причудливым образом. Осваивая его метр за метром, она постепенно приблизилась к самой необжитой его части – закутку, где у старика, по-видимому, было что-то вроде кладовки. Задняя стенка этого закутка была выложена лепниной имитирующей дверной проем. Осыпающаяся штукатурка этой стены явно требовала своего обновления, что она и сделала два дня назад. На сегодня было запланировано покрасить эту стену в веселенький бирюзовый цвет. Приготовленные еще с вечера инструменты ожидали этого, завершающего ремонт, аккорда. Идя на поводу своего нетерпения, она отправилась в закуток сразу же после немудреных утренних процедур.

Дверь она увидела сразу же. Еще вчера, ее там не было. Вчера там не было вообще ничего кроме свежо-оштукатуренной стены. Сейчас в этой стене нахально зиял дверной проем, наглухо закупоренный деревянной дверью, окрашенной в шоколадный цвет.

Несколько минут она просто стояла и смотрела. Мыслей не было, страха и удивления тоже. В голове звенело, а в глазах появилась какая-то слабость, мешающая четко сфокусировать взгляд. Она шагнула к двери и толкнула ее. В распахнувшемся проеме увидела небольшую круглую комнатку, в которую выходило еще четыре двери, такого же шоколадного цвета. И больше ничего в полумраке комнаты, ни звуков, ни запаха, ни движения. Как будто даже воздуха там не было, хотя когда она переступила порог, то дышать стало даже легче. Все так же, ни о чем не думая, и ничего не чувствуя, она прошла к одной из закрытых дверей напротив, взялась за медную ручку и потянула ее на себя.

2.

Никто из них не знал, как и когда появился Проход. Вероятно, о Проходе мог бы что-нибудь рассказать Основатель, но он ушел, и теперь уже невозможно было задать ему этот вопрос. Пока Основатель был с ними, никому и в голову не приходило спрашивать его о таком очевидном. Не спрашиваем же мы, почему человек дышит, или зачем светит солнце? Это было одной из особенностей Прохода, каждый, кто входил в него принимал факт его существования как должное, естественное, не требующее объяснений. И происходило это вне зависимости от того, когда и при каких обстоятельствах человек впервые с ним сталкивался.

Знахарка была уверена, что Проход был всегда. Во всяком случае, когда бабушка забрала ее к себе жить, волшебная Дверь уже была в ее лесной избушке. Маленькой девочке, которой была тогда Знахарка, казалось абсолютно естественным, что в доме ведьмы, которой все считали ее бабушку, есть такая Дверь. Даже скорее было бы странным, если бы ее не было. Она была уверена, что бабушка ходит туда, чтоб набраться волшебной силы для своего ремесла. Вид странных людей, иногда приходивших к ним из-за Двери, абсолютно не похожих ни на кого из деревни, где родилась девочка, еще более убеждали ее в этом. Долгое время бабушка не позволяла ей входить туда. Девочка помогала бабушке по хозяйству, собирала вместе с ней травы, обучаясь мудростям целительства, и прошел ни один год, прежде чем бабушка впервые взяла ее с собой в Проход. Своих первых впечатлений Знахарка не запомнила. Дверь очень скоро стала привычной естественной частью ее жизни. И когда бабушка умерла, она осталась полновластной хозяйкой ее старенькой избушки, живности, огорода и прочего хозяйства к коему причислялась и Дверь в Проход.

А вот Художник обнаружил Проход неожиданно для себя. Хотя сложно утверждать, что это он обнаружил Проход, а не наоборот. Просто в один прекрасный момент, он вдруг оказался в круглой комнате с Дверями. Как это произошло, Художник не помнил, впрочем, как не помнил и то, чем закончилась дружеская попойка в тот вечер. Единственное что ему тогда хотелось это облегчиться и прилечь, а, потому, ткнувшись в одну из дверей, и обнаружив за ней свою мастерскую, он сначала дополз до вожделенного унитаза, оттуда медитативно перетек к кровати и отключился. Утром, Проход представился ему одним из фрагментов ночного запойного глюка. Но, оглядев комнату, он увидел Дверь. Однако убедительно вспомнить появилась ли она здесь только сейчас или была и раньше – так и не смог. Впрочем, это его не очень-то и занимало, он всегда принимал то, что подбрасывала ему судьба, с готовностью и искренностью ребенка, не сильно загружая себя оценками и логическими выводами.

Садовник Дверь у себя вырастил. Иначе невозможно было назвать тот процесс, что сопровождал появление Двери в его доме. Сидя на открытой веранде своего дома, и вглядываясь в сложный лабиринт деревьев сада, окружавшего дом, он пытался уловить в этом переплетении стволов и ветвей, некий Смысл. Создание смыслов, то бишь определенных философских теорий, было для него естественным продолжением процесса взращивания его возлюбленного сада, даже скорее не продолжением, а глубинной неотъемлемой его составляющей. Логическим завершением целой серии неких философских построений стало утверждение «неизбежности проявления в линейности пространства мироздания возможности возникновения меж пространственного многомерного кристалла». И уж совсем очевидным для него было, что самим фактом осознания этого, он вступил в вероятность того, что будет свидетелем подобного явления. По-видимому, мироздание, завороженное мерцанием узора этой философии решило сделать шаг ему навстречу, и когда он вечером поднялся к себе в спальню, то обнаружил там Дверь.

Дверь, ведущая в Проход из того места, где жил Охотник, была пробита в скале. Впрочем, на морском берегу, где стояла его хижина, кроме скал не было ничего, да и сама хижина была встроена в расщелину скалы. Скалами была окружена и небольшая лагуна перед хижиной. Лишь взобравшись по крутой стене, можно было выбраться на поверхность, заросшую густым кустарником. И уж совсем отвесная плита отделяла обиталище Охотника от леса, делая его ежедневный путь туда крайне опасным и сложным. К слову сказать, понятия «опасный и сложный» были абсолютно необходимым атрибутом жизни Охотника, и все его бытие было ничем иным как поиском этих сложностей, ибо без преодоления оных он терял ощущение жизни как таковой. Как возникла Дверь в том затерянном уголке мира, где он теперь жил, никто не знал, но его благоговейное, мистическое отношение к Проходу, наталкивало на мысль, что появление Двери стало итогом какой-то грандиозного Акта Преодоления. Впрочем, это были лишь предположения, подтверждение которым хранилось за непроницаемой завесой тайны жизни Охотника.

Проход не всегда выглядел одинаково. Чаще всего он принимал форму небольшой комнатки, с дверями. И достаточно было сделать два шага от одной двери до другой, чтоб попасть в совершенно другое пространство, находящееся неведомо где, по отношению к первому. Но так было не всегда, и иногда на месте Прохода вдруг возникал лабиринт, вынуждающий идущего по нему кружить в поисках выхода. А бывало и так, что Проход распахивался вширь настолько, что для того чтоб пройти от одной Двери к другой требовался не один час пути. Законы, по которым жил Проход, были неведомы обитающим за Дверями, но судя по всему, отражали происходящее внутри этого маленького сообщества.

Они уже давно привыкли воспринимать друг друга как неотъемлемую часть своей жизни. Понятия группа, коллектив, семья или еще что-то столь же социальное явно не вмещало в себя тот тип взаимоприятия, что нервными волокнами сшивал самодостаточность каждого из них в некий единый узор, центром которого был Проход. Их пространства вросли друг в друга настолько органично, что никому и в голову не приходило, что путь можно проложить и иным способом, не через Проход, а так как обычно люди и путешествуют, поездами, самолетами, автомобилями, от одного места к другому. Более того, никто из них не знал наверняка, живут ли они в одном мире, на одной и той же земле, и почему-то ни у кого желания это выяснить не появлялось. Каждый из них был по своему привязан к своему месту, не испытывая необходимости его покинуть, изменить, или как то еще нарушить сложившееся равновесие. И дело тут было не в наличие Прохода, а в каком-то созвучии природы человека с тем, что его окружало, некой гармонии, полученной ли от рождения как у Знахарки, или приобретенной путем долгих усилий.

Знахарка вообще относилась к своему лесу, где жила в отшельничестве, как к продолжению себя, своего тела в травах, деревьях, птицах, маленькой речушке. Ей казалось естественным ощущать собой леденящую дрожь струй речки, защекоченных камешками дна до полного восторга. Она вдыхала звуки леса, выдохом поднимая в воздух многочисленных птиц, скрывавшихся в ветвях деревьев. Этот лес был ею, и этим все было сказано. Представить себе, что ее тело может быть иным, ограничиваясь лишь масштабом человеческой оболочки, было для нее равнозначным тому, чтоб перестать быть вообще.

Благодаря этой своей способности быть пространством, она получала громадное наслаждение каждый раз, когда войдя в Проход, открывала Дверь в чей-то дом. Это было похоже на соитие двух влюбленных людей, которого Знахарке за всю ее жизнь так испытать и не удалось. Да ей этого и не требовалось, ибо погружаясь в плоть реальности своих соседей, она каждый раз переживала всю полноту восторга слияния пространств, наполняясь благодарностью и нежностью к жизням обитателей этих миров. Потребность уберечь, напитать силой жизни изливалась из нее неудержимым потоком, делая бытие всех обитателей Прохода спокойным, надежным, здоровым в своей основе. Посещение ими ее избушки было равнозначным тому, как если бы дитя приникало к материнской груди. В чем время от времени нуждается абсолютно любое живое существо, черпающее в этом живом потоке собственное право быть в этом мире.

Знахарка жила у Прохода дольше всех его прочих обитателей, если конечно не считать Основателя, но на месте его Двери в Проходе вот уже год как не было ничего кроме легкого контура дверного проема. Садовник уже давно готовил их к тому, что это произойдет. Как он это узнал, никто не понимал, так как Основатель не имел привычки с кем-либо делиться своими планами, он вообще большую часть времени молчал. Когда он приходил к кому-либо из них в дом, то там затихали звуки, движение. И дело было не в том, что он кому-либо что-то запрещал, просто в его присутствии все становилось настолько ясным и незыблемым, что сама мысль нарушить это возникшее равновесие свершившегося порядка каким-то движением, казалась кощунственной.

В его присутствии затихал даже неуемный Художник, подобно ребенку в присутствии строгого, но горячо любимого отца. Когда Основатель приходил в его мастерскую, то внешний мир как будто отпускал шумный калейдоскоп его действительности куда-то в небесные выси, где происходило таинство зарождения вдохновения. Именно после таких посещений Художник и уходил в запойный экстаз сотворения своих картин. Все его многочисленные приятели и подружки внезапно забывали о нем. Он просто вываливался из окружающей действительности в мир своих прозрений, являющийся определяющим для этого так называемого реального мира. В эти дни и для обитателей Прохода его Дверь оказывалась закрытой. Так бывало со всеми Дверями, не имея замков, они становились непроницаемыми для посещений, если хозяину мира, находившегося за этой Дверью, необходимо было побыть одному.

Возвращался Художник всегда похудевшим и злым, и долго отсыпался в тихом домике Знахарки, просыпаясь лишь для недолгих прогулок по лесу. Отоспавшись, отъевшись и повеселев, он возвращался к себе и тут же пускался во все тяжкие. Казалось, что груз прочувствованного за дни бдения у мольберта настолько был несовместим с будничной действительностью, что он старался скорее забыться в качелях бездумных развлечений, в шуме ни к чему не обязывающего общения. В эти дни он был похож на ребенка, убегающего во двор поиграть с приятелями, прочь от всех строгих правил и заданий, ожидающих его дома. Ответственность за все сотворенное в моменты прозрения была чужда его легкой подвижной натуре, и он скорее отказался бы от своего авторства, нежели взвалил бы на плечи ношу собственной значимости.

И этот полет в никуда длился ровно до следующей вспышки вдохновения, вновь уводящей Художника в невозможность не дать имя очередной тайне, чтоб проявив образ – отбросить его прочь, пускаясь в новый неуправляемый полет торжества жизни.

Эта его легкость и не обременённость последствиями была камнем преткновения в его общении с Охотником. Для Охотника понятия долг был сроднен понятию истина, что в свою очередь являлось опорой всего его бытия. Жизнь как борьба отрицала отношение к жизни как к игре, что порождала множество непониманий между Охотником и Художником. Что впрочем, не мешало им ладить, ибо один был терпелив, а второй великодушен. А, потому, не смотря на все разногласия, они часто проводили время вдвоем под звездами морского берега Охотника. Звезды каким-то неуловимым образом примиряли поэзию полета с поэзией битвы, являясь основой как для того так и для другого. Правда, время от времени разгорались баталии этих двух полярных мировоззрений, но они быстро гасли во всеобъемлющем покое силы Садовника, умеющего усмирить пыл спорщиков своими парадоксами вмещения несовместимого.

Садовник больше чем кто-либо проводил времени с Основателем. Казалось, что лишь благодаря Садовнику для других начинало проявляться все то, чем Основатель был. Хотя, конечно же, это было не так, ибо каждый из них по-своему отражал суть Основателя в своем мировосприятии. Знахарка в своем покое, Художник во вдохновении, Охотник в неистовом поиске истины. Так было не только по отношению к Основателю. Каждый из них нес частицу другого в себе, точнее проявлял себя через преломление гранью сути другого. Просто Садовник умел это все привести к некой осязаемой для понимания картине. И если Художник добивался того же через чувства, то Садовник давал опору, смиряя тревогу ума. У камина в его двухэтажном домике обитатели миров Прохода любили собираться хмурыми вечерами, чтоб просто вместе помолчать, ибо молчание есть вершина философской мысли, когда вмещаемое доведено до совершенства, а любое сказанное слово может лишь разрушить это равновесие в пользу начала нового процесса.

3.

Она почему-то не удивилась, когда толкнув дверь, очутилась в саду. Этот сад был удивительно знаком, она тут же вспомнила, где его видела. В детстве ей часто снились необычные сны, очень яркие и осязаемые. В этих снах она оказывалась то у берега моря, то в лесу, то вот в этом самом саду. Когда она просыпалась после подобного сна, то подолгу лежала с закрытыми глазами, пытаясь удержать состояние радости, легкими мягкими шариками вибрирующего внутри тела. Казалось не хватало лишь небольшого толчка для того чтоб эта радость уплотнилась до состояния счастья. И, лежа в кровати, она сквозь закрытые глаза искала в окружающем пространстве эту опору своему грядущему счастью. Искала и не находила, и приходилось вставать, начиная обыденный день, а радость неслышно пряталась куда-то за грудину и там, свернувшись клубочком терпеливо ждала следующего сна.

Она сразу узнала этот сад по знакомому шевелению в груди, по тому, как расправились плечи, а из глубины рванулся уже почти позабытый детский восторг. Это было чувство возвращения домой, то самое детское чувство защищенности, почву которому дает уверенность, что весь мир твой. То чувство, что неизбежно покидает нас с возрастом, лишая памяти вышнего происхождения. В этот миг мир для нее как будто вывернулся, и все то, что составляло тайну ожидания, являясь лишь во снах, стало явью. А память прожитых лет ушла глубоко, теряя силу власти над действительностью. Это произошло мгновенно, но так же основательно и неотвратимо, как пробуждение от сна.

Она шла по саду, уже понимая, что свершилось нечто, чего она ждала всю свою жизнь, и что, наконец, настигло ее, невзирая на то, что она позволила себе все забыть. А потому встреча с Садовником стала естественным продолжением этого преображения ее действительности.

Садовник ожидал чего-то подобного. После того как год назад Основатель ушел, они все вчетвером впали в какое то непонятное оцепенение ожидания. Не было ни скорби, ни чувства что этот его уход есть конец. Наоборот, как будто что-то вокруг готовилось к началу. А когда с неделю назад, то место, где ранее была Дверь, ведущая в жилище Основателя, начало мерцать, они поняли, что им предстоит Встреча.

Она вошла в этот их многомерный мир так легко и естественно, как будто всегда незримо присутствовала там. Возможно, так оно и было, во всяком случае, Знахарка утверждала, что неоднократно видела ее в отдалении, блуждающей по лесу, а среди полотен Художника нашелся портрет девушки, удивительно похожей на нее.

Природа ее души, готовой каждый момент отразить и наполнить суть окружающей ее жизни, долгими годами находившаяся в заточении норм человеческого мира, наконец-то вошла в свою естественную среду обитания. В этом целостном мире не было жестких границ. Подобно тому, как пространства свободно перетекали одно в другое, души жителей этих пространств имели возможность протекания друг сквозь друга без неизменной в человеческом мире борьбы за собственное пространство. Даже для Охотника, находящего в борьбе опору самосознанию, борьба была не столкновением воль, а усилием концентрации прохода вперед. Он преодолевал препятствия подобно альпинисту, штурмующему непокорную вершину, подчиняя этому усилию не гору, а силу собственного устремления.

Каждый из них опирался на какой-то глубинный источник бытия, освобождающий их человеческую природу от необходимости, зарабатывать право быть в этом мире.

Казалось что в этой точке мироздания бил родник, дающий опору сути любого живого существа.

Они встретили ее как долгожданный необходимый элемент их единства. Все то, что оставалось незавершенным в картине мировосприятия каждого из них, наполнилось силой проявления.

Для Знахарки она стала дочерью, о которой можно было заботиться, которой можно было передать всю ту житейскую мудрость, что составляет основу магии бытия, являясь почвой для любой жизни.

Садовник получил внимательного и чуткого собеседника, своим вмещением дающего опору для дальнейшего осмысления узора мироздания, столь же подвижного и неуловимого как водная рябь.

Художник – друга, музу и ангела хранителя, проводящего сквозь зигзаги безрассудства его воздушного полета.

Охотник – возлюбленную, питающую огонь страсти его устремления.

Многоликость Любви, отраженная во всех четырех гранях этого кристалла, спаяла его в целостную совершенную реальность. Проход перестал быть, ибо пространства каким-то неуловимым образом слились, оставаясь автономными в своей самобытности. Отныне для того чтоб очутиться в одном из них, требовалось лишь сфокусировать на нем свое внимание, и четкость проявления этого пространства становилась наиболее осязаемой. Но, по сути, не требовалось и этого, ибо пульсация проявления то одного, то другого пространства абсолютно соответствовала рисунку пульса душевных движений его обитателей. На месте четырех миров, слившихся во всеобъемлющем потоке пятого, появилось совершенно новое образование, целостное и разумное в своей основе, что не лишало каждую частичку этой целостности, опоры на самосознание собственного индивидуального бытия. И вместе с тем наполняло жизнь этих индивидуальностей совершенно иной силой, сутью и концентрацией жизни.

И чем более целостным становилось единение частей, тем ярче звучал голос Основателя, который, как они начинали понимать, звучал всегда, неслышный в диапазоне частичности каждого, но явный для Целого.

4.

рождениеСолнце, каждый день поднимающееся над миром, где они жили, едва заметно изменило свою светимость. Разница была почти неуловима глазу, и ощущалась лишь на уровне внезапно появившейся, и с каждым днем все более нарастающей внутренней дрожи. Так дрожат капельки росы на рассвете в предвосхищении своего вознесения на небеса.

Мир затаив дыхание ждал рождения дитя, чья тугая спираль вот уже третий месяц раскручивалась в плотных глубинах ее тела.

Они ждали. Чувство того, что появление этого дитя и есть смысл и цель их маленького сообщества, было ясным и непреложным. Они были вратами, сквозь которые должна была войти в мир совершенно иная жизнь. Проход, сомкнувшись в пространстве, открыл Путь в неведомое. И оттуда уже глядела на них непостижимая жизнь нового существа. Его незримое присутствие ощущалось во всем, в мыслях, чувствах, действиях каждого из них. Казалось, что внутри их соборного организма зажглось маленькое солнце, осветив, наполнив своим светом многое из того, что прежде находилось в тени, вынуждая рассматривать это затаенное, определяя ему место в своей жизни.

Они ждали, укутав будущую мать мягким пологом своей нежности и заботы. Она же неуловимо менялась каждый день. И что-то странное таилось в этой изменчивости, странное и тревожное. В этих изменениях было нечто большее, нежели просто изменения женщины, носящей дитя. Казалось, что менялась сама плоть пространства, охватывающая эти две жизни, становясь более пластичной, легкой и глубокой одновременно. Как будто кто-то со скоростью вращал детский калейдоскоп, свивая отражающиеся в нем узоры в объемные многомерные формы. В присутствии будущей матери у окружающих начинала кружиться голова, и учащалось дыхание, все чаще возникали моменты, когда на нее просто трудно было смотреть, уставали глаза от какой-то неощутимой для обычного зрения пульсации облика. Ее тело наполнилось неким ритмом бытия, неприемлемым для обыденному восприятию. С каждым днем эта пульсация нарастала, и уже временами мерцание ее присутствия становилось явным для невооруженного глаза. На какие-то мгновения, она ощутимо пропадала из видимого спектра жизни.

Они ждали, и это ожидание, с каждым днем делаясь все более напряженным, закручивалось в пружину, готовую взорваться силой толчка движения в неведомое.

Так прошел весь срок отпущенный жизнью на созревание дитя.

В последний месяц ожидания все как будто бы успокоилось. Прекратилось это тревожное мерцание. Она вернулась в мир, прочно и основательно опираясь на твердь проявленной реальности. Знахарка готовила баню в своем домике, для последнего акта свершения. Остальные по мере своих возможностей наполняли радостной суетой все эти приготовления.

В назначенный срок она родила мальчика.

В тот день все собрались в домике Знахарки, приветствуя мать и малыша. Виновники торжества выглядели счастливыми и утомленными. А потому одарив их своим восхищением, мужчины поспешили прочь, дабы дать им возможность отдохнуть в тишине. Знахарка тоже удалилась, чтоб погрузиться в хозяйственные дела, отставленные на время родов. Отсутствовала она где-то около двух часов. Когда же она вернулась, то рядом с мальчиком не обнаружила матери. Не появилась она ни через час, ни через два, ни через сутки. Напрасно они метр за метром прочесывали все уголки своего соборного пространства.

Ее не было нигде.

LightRay